Живой роман

08.04.2018

За сорок минут можно узнать много нового. Сорокачасовое голодание делает прозрачным ум и приводит в порядок многие внутренние балансы. Принято считать, что за сорок дней душа совершает путешествие от бренного к вечному. Сорок недель мать носит под сердцем ребенка. Бывает, что сорок лет требуется на то, чтобы освободиться из рабства.

Частенько мы находимся во внутреннем рабстве привычек, страхов, предубеждений, иллюзий. Всего того, что, бывает, подменяет нам жизнь. Искать символы приятнее, чем сделать реальный шаг. Сказать слово проще, чем совершить поступок. Меж тем, мир устроен не так уж сложно. И все действенные правила – просты и понятны.

Если ты хочешь похудеть, перестань есть. Нет, не совсем. Просто путь, который великая Плисецкая определила словом и отрицательной частицей «не жрать» - единственный подлинный и приводящий к однозначному результату.

Если ты хочешь выучить неправильные глаголы, тебе надо просто учить их. Не тратить время на поиск технологий, не верить тому, кто пообещает «иностранный язык за один час» и прочим чудодейственным ментальным пилюлям. Единственный путь – долбить ду-дид-дан, ду-дид-дан… И постепенно все получится.

Если ты хочешь написать роман…

Сегодня мне прислали картинку – обложку книги, на которой было написано «Творческое саморазвитие: как написать роман».

Вчера у меня купили еще несколько колод метафорических карт «Старый город», которые я активно стараюсь использовать сейчас для продвижения своего сайта, где обещаются всем желающим тьюторские творческие услуги. Иначе говоря – сопровождение творческих процессов других людей. И в том числе, например, попытки написать роман.

Да. Существуют технологии, приемы, способы. Нет необходимости изобретать велосипед.

Но!

Роман, рассказ, стихотворение, любой творческий текст – это, в то же время, всегда вновь изобретенный велосипед. Новый или старый, трехколесный или горный, ржавый, с постоянно слетающей цепью, с отличными тормозами и новым звоночком… РАЗНЫЙ. Но никогда не сделанный по шаблону, по стандартному лекалу, потому что только ваши мысли будут записаны только вашими словами.

А еще есть экзистенциальный страх. Не успеть сказать и сделать что-то такое, что. И чтобы избавиться от него, нужно встать и идти, взять и не жрать, начать свою бесконечную долбежку ду-дид-дан и… написать роман.

Мне давно уже не сорок лет. Но из рабства я пока еще не вышла. Надеюсь, все впереди. А пока я держу в руке первые сорок карт метафорической колоды «Старый город», которые помогут мне написать «роман» за сорок дней. Кавычки здесь совершенно сознательны, потому что романной самоцели как таковой во мне все же нет. Но есть желание написать текст, который что-то объяснит, возможно, прежде всего мне самой. (А в этом и есть смысл любых метафорических карт и старых городов – особенно).

 Иркутск. ул. 4 железнодорожная

 

День первый

Все начинается с детства. Мое прошло на улице 4 железнодорожной в Иркутске. Старинный, как принято писать в путеводителях, сибирский город славится своими деревянными кварталами, один из которых расположен на левом берегу Ангары и называется Глазково.

… А помнишь, мы шли ранней весной по слякотному снегу, и над Глазково стояли дымы печных труб. Где-то пахло углем, а где-то было видно, что топят дровами: черный дым и белый дым. Приближался вечер, а с ним и обещанные прогнозом заморозки, и люди топили дома, чтобы провести вечер и ночь в тепле. На дворе уже давно стоял 21 век, но все это условности и ни о чем.

Я погружаюсь в эти воспоминания, как в теплую воду… Мелькают искры, капли, крохи, крупицы того волшебного тумана памяти, в котором красный дребезжащий трамвай, белая панамка в крупный горох, пузырек от пенициллина с резиновой крышечкой, лужа с утонувшим в ней червяком… Дед ведет меня за руку, приподнимает приветственно шляпу. У деда две шляпы – легкая летняя и осенняя из фетра. С осенней можно баловаться – играть в цирк. Летняя для этого не годится – слишком легкая и плохо едет по спине. Мы входим в дом, и дед говорит бабушке: «Сырбу видел». Я уже знаю, что Сырба – это фамилия того грузного дядьки, которого дед приветствовал, приподнимая шляпу. Он – то ли капитан, то ли тоже механик, как сам дед. Нет, дед не просто механик. Он главный механик на кораблях, а Сырба, конечно же, какой-то рядовой. Потому что главнее деда никого нет. Даже наш сосед – а он-то настоящий капитан – с дедом здоровается почтительно, а дед с ним чуть свысока…

И мы берем черепаху, которую зовут Максимка, и выносим ее гулять во двор, потому что разрослись одуванчики, а это всем известно – лучшее угощение для черепахи.

Память моего детства и память о моем детстве – две разные вещи. Или лучше сказать – два разных подхода. Помнит ли меня мое детство так же, как я сейчас помню его? Я почему-то думаю, что оно есть до сих пор. В какой-то параллельной реальности. Или в некой надземности, где ничто никогда не исчезает без следа. Это как в борхесовской Книге песка поразительным видится то, что Борхес предполагает: горение бесконечной книги может задушить дымом всю планету. Мое детство на улице 4 железнодорожной никуда не делось. Оно все еще сидит в моей голове. И вот – отображено на картинке, которую я вытянула наугад. На картинке не просто улица, а старый дом и вдалеке новый дом, и забор.

Спрячь за высоким забором девчонку – выкраду вместе с забором… Выкради, выкради, укради меня! Вот наигрывает негромко Би-2 вместе с Арбениной – ровно о том же: Забери меня отсюда.

Все, что сам себе ответил
Я нечаянно забуду
И теперь никто не третий
Забери меня, забери меня отсюда

Нет, не из детства. А из-за железных заборов, ржавых и старых, которые и есть – рабство. Заборы, границы, ограды, остроги… Я живу в остроге. Я сама его выстроила.
Я сижу со сведенными бровями. Темнеет. Собирается дождь или снег. В межсезонье никогда не угадаешь, что именно. Голова тяжелеет, и уже хочется какого-нибудь знака. Чего-нибудь такого солженицынского: господи, если ты есть, то пусть вдалеке прогудит поезд… Механически покачивается голова: Матренин двор, как же, как же… На картинке – ровно он, двор какой-нибудь иркутской Матрены. Старый, облупившийся, окна со ставнями, а забор – кованый, с виньетками и потугами на красоту, хоть и ржавый. И трехцветная кошка на счастье, а в уголке – номер карты.

Восемнадцать.

Живой.

Я отдираю перцовый пластырь с затылка. Катаю на языке слово «живой». Вспоминаю, что именно так назывался журнал – одна из старых социальных сетей, которая за десять лет жизни мне много что дала. Например, Иерусалим. Море. Сакре-Кер. Ахзивские волны. Парящее апельсиновое дерево. Вагон метро в Обервилье. Смихов и Беранек. Дом в истоке Ангары. Мартовские вечерние дымы над Глазково…

На пластыре остается клок волос. Подобное лечат подобным – боль выгоняет боль. Живой – хорошее слово. Пусть так и называется «Живой роман».

А дальше будет видно.

Share on Facebook
Please reload

Недавние посты

August 22, 2018

July 21, 2018

Please reload

Архив
Please reload

Поиск по тегам
Please reload

  • Facebook - серый круг
  • Instagram - серый круг

 2018

ТВОРЧЕСКИЙ ТЬЮТОР

как написать и издать книгу